Из книги Натаниеля Фика "One Bullet Away":

*****
В ту ночь в номере отеля я чувствовал себя одиноким: нет шипения рации, нет звезд над головой, нет морских пехотинцев, стоящих в патруле где-то поблизости. Я мог спать не больше двух часов подряд, потом вставал, думал, бродил и ложился опять. Перед рассветом я не выдержал, пошел в душ, во второй раз за эту ночь — только потому, что сейчас я мог себе это позволить. Из зеркала в ванной на меня смотрело темно-коричневое лицо. Я заметил морщины на лбу, раньше их не было. Подкова со шнурком из стропы все еще висела на моей шее. Я снял ее с шеи впервые после Рождества.
По дороге домой я застрял в пробке, а потом зашел в продуктовый магазин: холодильник требовал еды. Я был так счастлив и благодарен за простые повседневные удобства, что практически забыл о войне. Возвращение было гладким и безболезненным. Тогда я представлял себе, что четырехмесячный отрезок времени был сном, который я скоро забуду.
Но капля за каплей пустячные мелочи тащили меня обратно в омут воспоминаний. Однажды, в субботу, мой приятель — морской пехотинец, не служивший в Ираке, пригласил меня на стрельбу по тарелочкам в тир Кэмп-Пендельтона. Я принял приглашение рефлекторно. Когда мы ехали по автостраде, я поймал на себе его удивленный взгляд:
— Что ты, на хрен, делаешь?
И тут я понял: я вел машину беспорядочными зигзагами. Мы привыкли делать это в Ираке — так было трудней попасть в «Хамви» гранатами.
— Извини, я какой-то рассеянный.
Придя в тир, я встал на линию огня, взял дробовик и пакет с пульками. И вдруг я осознал свое полное нежелание стрелять по тарелочкам. В последний раз я пускал в действие оружие 1 апреля, около полуночи, на автостраде севернее от Эль-Хая.
Я сканировал каждого человека на улице, осматривал с ног до головы, ища признаки пистолета или бомбы. Я проглатывал каждую, даже ничтожную новость о сражающихся солдатах, но предпочитал об этом не говорить. Иногда я начинал плакать, абсолютно беспричинно плакать. Когда водитель подрезал меня на узкой дороге, я представлял себе, без эмоций, как откидываю его голову назад и перерезаю горло ключом от машины. Четвертого июля, услышав взрыв фейерверка, я побежал к машине и начал судорожно искать пистолет в кармашке передней двери. Его, понятное дело, там не было. И еще сны.
Я думал, что схожу с катушек, а это значили, что пока я был в своем уме. Это-то я знал наверняка: если я боюсь свихнуться, значит, я еще нормальный. Сумасшедшие думают, что они в своем уме. Только здравомыслящие могут думать, что сходят с ума. Я утешал себя тавтологией.

После моего увольнения я дрейфовал. В возрасте двадцати шести лет мне было все-таки страшновато — ведь я уже прожил лучшие годы моей жизни. Больше никогда я не испытаю той общности и единства в достижении цели, которые я испытал в морской пехоте. Также я осознал, что участие в боевых действиях почти выбило меня из жизненной колеи. Несмотря на любовь моей семьи, поддержку друзей и хорошее образование, война оставила след на каждом аспекте моей жизни. Но если уж я довел себя до такого состояния, то что же говорить о моих морских пехотинцах? А что будет с парнями, у которых нет семей? Чьи друзья даже не пытаются вникнуть в их проблемы? Которые уйдут из морской пехоты и не будут иметь перед робой таких перспектив, как я? Я переживал, что они выживут в войне только для того, чтобы умереть на ее поминках.
Направив всю свою энергию на подачу заявления в аспирантуру, я в скором времени был удостоен звонка из приемной комиссии:
— Мистер Фик, мы прочитали ваше резюме и были очень впечатлены. Но член нашего комитета прочитал статью Эвана Райта о вашем взводе в журнале «Роллинг Стоун». Он вас цитирует: «Плохая новость — нам сегодня почти не удастся поспать; хорошая новость — начинаем убивать людей».
Она сделала паузу, ждала, что я начну отнекиваться от цитаты. Я молчал. Она продолжала:
— У нас в штате есть офицер в отставке, и он предупредил меня, что существует категория людей, которым нравится убивать, и не очень бы хотелось находиться рядом с ними. Вы бы не могли объяснить мне ваши процитированные слова?
— Нет, не мог бы.
— Вы один из таких людей? — в ее тоне была серьезность и даже оттенок мольбы.
— Вы имеете в виду, не стану ли я забираться на вашу часовую башню и убивать людей из своего охотничьего ружья?
Теперь молчала она.
— Нет, я не стану. Хочу ли я вывернуть для вас свою душу наизнанку? Нет, не хочу.
*****
http://twower.livejournal.com/1031962.html#comments